Жемчужина из логова Дракона[VolgoDon конвертируется в fb2] - Людмила Минич

Советник тем временем обрел самообладание. Да, этот не станет бросаться словами, не подумав прежде дважды или трижды. И потому он опасен вдвойне.

— Ты так отчаянно суешь голову в петлю… что можешь преуспеть, бродяга.

— Быть может, я этого и хочу. Или в Вальвире теперь иные порядки, и вешают без суда?

— О, теперь я знаю, на что ты надеешься, — казалось, Тринн обрел под ногами твердую землю. — На свои чародейские штучки, — он кивал, усмехаясь. — На самом деле думаешь, что тебя это выручит? Не слишком ли ты о себе высокого мненья? Это мой город! Да тебя, как жука, прихлопнут, стоит только за порог шагнуть!

Ветер и так уже достаточно загнал себя в угол. Второе предупрежденье, еще более недвусмысленное, чем первое, он уже получил. Пора бы и остановиться, а то действительно до петли недалеко. Это ведь город советника Тринна, и правда тут тоже его собственная.

— Прихлопнуть могут, — сказал он, — но стихи останутся. Свитки уже разошлись по миру. Я многого не знал тогда, очень жаль. Однако и этого хватит, чтобы опорочить наследника Олтрома Тринна, и нет лучшего способа обратить на то всеобщее внимание, как зарезать меня в Вальвире.

Это пустые угрозы. Свитков было всего два, и все упоминанья о наследнике Олтрома сводились к его глупости и невежеству, благодаря которым угробил он труды трех поколений Триннов, и ничего сверх того. Но отказать себе в удовольствии лишить господина советника столь легкого и очевидного способа покончить с неприятностью в лице вредного стихотворца Ветер не мог.

— Ты низкий обманщик. Твоим сплетням цена — медяк в базарный день. Все твои истории — сказки.

— Что же тогда господин советник тревожится? Разве что смерть моя добавит веса моим же сплетням…

— Ты меня слышал, — отрезал Тринн. Ярость перехлестывала через край, и он решил выплеснуть ее подальше от Ветра. — Дальше твоя воля. Хочешь в петлю — пожалуй. Хочешь остаться тут в почете… — он задохнулся, голос срывался от гнева. — Твоя воля, стихотворец, — проскрипел напоследок и скрылся, оставив Ветра в еще больших сомнениях.

Выполнять свою угрозу стихотворец не собирался. В свои «чародейские штучки» он верил еще меньше, чем Тринн. Молва постоянно наделяла его всем, о чем можно только мечтать: то чародейским голосом, то способностью возвещать пророчества, то видеть тайные дела каждого. Неважно, что из этого многообразия имел в виду советник, — все равно не поможет.

В лице Тринна здесь побывал, считай, весь Городской Совет. Должно быть, именно этот человечек добился «почестей» для пришельца, чтобы держать стихотворца под неусыпным надзором и направлять его шаги, куда следует. Ветра снова предупредили, на этот раз лично и серьезно. Сотвори пару–другую сказок, сорви приличные случаю приветствия и щедрые дары — и скройся, исчезни, как будто тебя и не было. Ты не изменишь прошлого, ничего не вернешь, даже доброго имени, а между тем потеряешь жизнь или, на худой конец, свободу. Что делать? Ветер никогда не отличался глупостью, и правильный ответ вновь, как и много лет назад, был очевиден, но он уже бежал однажды, трусливо укрывшись капюшоном, и память не желала таить того в своих глубинах.

Он не спал полночи, весь день не выходил, но спасительное озарение, что не раз настигало в самый отчаянный миг, не пришло. Пробираясь сквозь толпу, запрудившую вход в «зал городских собраний», стихотворец, как обычно, положился на силу Жемчужины. Надо только отпустить ее на волю, тогда обрывочные мысли сольются в один мощный поток, и он потечет, сметая пыль, кроша камень. А там будь что будет. Жемчужина не всегда награждала его почестями. Случалось так, что жизнь стихотворца запросто могла оборваться из–за ее причуд. Но именно она сделала эту жизнь невообразимо прекрасной. И если пришло время отблагодарить ее в последний раз — он готов.

— Да пустите ж, двары безголовые!

Возглас остановил Ветра у самых дверей. Толпа заволновалась, не желая пропускать какого–то выскочку. Каждому, кто не попал сегодня внутрь поглазеть на заезжую знаменитость, самолично перевидавшую почти что всех земных властителей, хотелось притереться поближе, ко входу или к окнам, и хоть отсюда урвать словечко–другое.

— Ветер, дружище, скажи им, а? А сколько ж не видалися! — подхрипывал жидкий голосишко из–за спин. — Вот Дракон вас всех перегрызи! — Неизвестный со знанием дела разразился таким набором проклятий, что вокруг стало душно.

Тот, кто настойчиво набивался к Ветру в друзья, особой церемонностью, видно, не отличался. Знаменитому стихотворцу такое знакомство не очень–то к лицу и уж совсем не ко времени, однако у него перебывало в друзьях столько разного люда, безмерно удивлявшего несоответствием… как бы это получше… Олтром бы сказал «несоответствием словесной формы речения мыслей и внутренней сути их натуры». Так что Ветер давно перестал стыдиться каких бы то ни было знакомцев. Он улыбнулся, вспоминая витиеватые, но весьма меткие суждения учителя. Здесь каждый камень напоминает об Олтроме, и каждый говорит…

— Да пропусти ж его, олух! Ну! Видишь, стихотворец ждет! — деятельно вмешался кто–то помоложе, ему сразу же вторил еще один: — А ты давай, вперед гребись, не застревай, коли правда друг дорогой… Мы тебя счас распознаем! А коли исхитрился…

Из–за людских спин, наконец–то, выпростался оборванный старик. Погрозив кулаком кому–то невидимому, он тут же обернулся и кинулся к Ветру, вцепился в плечо, почти что повис.

— Дружище! Нешто не признал, а? Меня? А как мы с тобой, бывало, в Ласпаде шумели, ух! — подмигнул он. — Вот уж думал, никогда не свидимся!

Улыбка стерлась, как только Ветер увидел оборванца. Что–то болезненно–знакомое чудилось в скрюченной фигуре, высохшей, как тростинка. Казалось, дунь — и он рассыплется. Седые спутанные космы, одежа — почти лохмотья. И очень приметный шрам у разорванной ноздри, самолично оставленный Ветром в былые времена. Сухой. Старый знакомец еще по Ласпаду, по уличному братству. Прихвостень Косого Либийца, известный вор — «кормилец», один из первых по тем временам.

— Вижу, признал! — захихикала старая развалина, и тут же разразилась кашлем вперемежку с проклятиями.

Ветер же старался привести чувства в порядок. Нельзя казать наружу свою оторопь. Наверняка за ним следят из толпы. Вот уж не думалось, что он способен так трепетать. Как будто его застали за воровством и грозили скорой расправой. Вот и еще одно предупреждение, последнее. Зато какое…

А он ведь думал, что уже не боится правды. Сам неустанно нес ее пламя. И вот оно, рядышком пылает и грозит опалить самого Ветра. А если вдруг пойдет правдивая молва… если кто–то позаботится, чтобы пламя разгорелось поярче и прошлось по всей земле пожаром, пожирая всякую добрую мысль о нем… Это горько, просто невыносимо. Неужели все было зря?